Из интервью с архиепископом Михаилом (Донсковым), Русская Православная Церковь Заграницей
Владыка, среди Вашего окружения в Париже много было русских? Русских взрослых, русских детей?
Мой отец был хозяином парикмахерской. В эту парикмахерскую в большинстве приходили русские, почти постоянно была слышна русская речь. Многие посетители были общественные деятели, в том числе туда приходили члены Общевоинского Союза1. И я малышом видел их всех. Вечерами, когда парикмахерская была уже закрыта, у нас бывали там репетиции оркестра, собрания казаков-комбатантов, артиллеристов, репетиции церковного хора и так далее.
Был и храм, где мы не пропускали ни всенощной, ни воскресной литургии. В день моего рождения 29 марта 1943 года оккупированный немцами Париж настигла бомбардировка американскими и английскими самолётами. Храм, который строили русские эмигранты на протяжении 20 лет, исчез. Мой отец впоследствии рассказывал, что Епископ Матвей2 во время беседы с ним узнал, что третий сын не крещён (это был апрель или май 1943 года), спросил: «Почему?», ответ был: «негде крестить, храм разрушен». Тогда Владыка спросил: «а ванная дома у вас есть?», и на положительный ответ заявил: «вот и покрестим!», и Владыка сам меня крестил, и был псаломщик Пётр Васильевич Спасский.
В глубине пустыря, образовавшегося после разрушения церкви и двух больших жилых домов, стояло заброшенное здание, которое пустовало. Церковь получила разрешение устроить там временный храм. Это был первый храм моей жизни. Все иконы и даже плащаница могли быть бумажные, налепленные на фанеру, и всё же это был храм.
Я был маленький, помню, когда приходили в Церковь, меня встречала пожилая женщина в тёмном платье – старица. Она мне напоминала икону прп. Серафима Саровского. в каждом храме в Париже присутствовали такие дамы – сестричество. Они принимали детей: отец отпускал мою руку, и она меня уводила. Она меня на каждой службе водила по храму и учила, сначала держала мне свечки в руке, потом всё объясняла: делай вот так и вот так. Казалась строгой, но чувствовалась любовь. У нас была такая церковная жизнь – очень приветливая и вместе с тем очень пропитанная ладаном и елеем и всем тем, во что ты входил, как в царство.
Как будто в другой мир, в другое пространство?
В то пространство, которое на высоте. Я всё детство ходил в храм с невероятной радостью, потому что всё было так поставлено. Отец сказал, что надо в церкви стоять. А старушка подходила: «Ты слишком маленький» и сажала меня. А когда она уходила, я вскакивал и стоял.
У подростков часто бывает кризис веры. У Вас такого не было?
Нет, только кризис лени и кризис непонимания (улыбается). Но в голову мне даже мысли такой не приходило, что я «в воскресенье в церковь не пойду». В то время мы жили в Бийанкуре, пригороде Парижа, где было очень много русских. Там была фабрика «Рено», на которой работало много русских, среди которых тоже было много ремесленников. Были и сапожники армяне, конечно. И целые улицы, где жили русские.
Русские жили не так плохо. Хоть денег не имели, но осталось в памяти, что мы бедно, но хорошо жили. Добрая жизнь была – потому что была семья, потому что была церковь, потому что у нас было русское общество. У нас были наши русские команды волейбола, у нас были театральные группы, у нас были балы. Вообще у нас была очень богатая общественная жизнь. Поэтому у меня всегда было чувство, что мы – Россия в Париже, мы русские. Например, когда я был подростком, я каждый день после школы что-то делал русское. Фактически жизнь была достаточно занята, не говоря о русской школе, где у нас по четвергам3 проходили различные программы. Директором этой школы была Антонина Михайловна Осоргина, там преподавали закон Божий, литературу, русский язык и русскую историю.
А французская школа у Вас была?
Я учился в интернате Святого Георгия в Медоне4, до десяти лет, т.е. три года, потом – во французском лицее. После него приезжал на уроки русского языка, на репетиции оркестра. У нас были балалайки и другие народные инструменты, мы делали турне.
А Вы на чём играли?
Я играл на «домре прима». Управлял оркестром Павел Фёдорович Волошин, который был регентом в церкви. Он сказал: «скоро ты вырастешь, и я тебя возьму в оркестр, но пока ты слишком маленький» – «Я хочу играть на бауауауке!». Год спустя Павел Фёдорович мне говорит: «Берем тебя в оркестр, и ты будешь играть на домре» – «хочу играть на бауауауке!». Павел Фёдорович повторил: «Будешь играть на домре! нужен музыкант, который ведёт партию». Я не понимал, что он мне говорил, но балалайка – это дивный инструмент.
Однажды я сказал ему: «Владыка, ведь я Россию никогда не увижу…», он смотрит мне в глаза и неожиданно тыкает мне указательным пальцем правой руки в грудь со словами: «Ты – увидишь!»
Владыка, Вы с юности в «Национальной Организации Витязей», НОВ, которую создал и возглавил Николай Фёдорович Фёдоров.
У Витязей (т.е. Национальной Организации Витязей) помимо «зимней работы», каждый год летом устроены юношеские лагеря в палатках. Подрастающее поколение вступает в должность «инструкторов», затем «руководителей». Итак, в 1966 году лагерем управлял сам Николай Фёдорович, и мне было поручено руководство мальчиками витязями. Это было большой радостью для меня, потому что такой человек – это как второй отец. Когда лагерь спал, я приходил в штаб, и мы начинали беседовать до ночи. И он как бы всю Россию в своих рассказах изображал, любые связанные с ней темы. Мы много чего знали, но ещё больше было того, что мы не знали. Это был человек очень гармоничный: он мог научить, как гвоздь в доску вбить, поучить, как хорошо прочитать стихотворение, мог вас учить, как общаться. Он был большой личностью и педагогом.
«Витязи» были известны повсюду. Это удивительно, потому что это была единственная организация, в уставе которой было всё русское, и девиз: «За Русь, за веру».
Владыка Иоанн Шанхайский5 нас тоже любил, витязей, и участвовал, посещая собрание отряда витязей при церкви в Париже во время зимней работы. Я был начальником отряда и дружины. И он говорил: «Я приду, чтобы тебе помогать, когда ты отрядом занимаешься». Владыка Иоанн Шанхайский посещал Витязей и в летних лагерях, и зимой. И в это время он смотрел и иногда что-то мне советовал. Иногда он просто проходил, не говорил, всё ли в порядке или что не так: «Потом, потом скажу».
Однажды я сказал ему: «Владыка, ведь я Россию никогда не увижу…», он смотрит мне в глаза и неожиданно тыкает мне указательным пальцем правой руки в грудь со словами: «Ты – увидишь!» и несколько секунд сохранял позу.
Я читала о том, что русские эмигранты первой волны оказали очень большое влияние на культуру всей Европы. Потому что европейские буржуа очень ценили, например, гувернанток-аристократок, которые прививали хорошие манеры детям, могли обучить их на самом высоком уровне литературе, музыке.
Это было, но это были единицы. Эмиграция не была однородной. Там не только аристократы были – все были, всех сословий. У нас в церкви, когда мне было не больше пяти лет, помню о присутствии четы очень пожилых людей, крестьян.
Возможно, они ещё застали крепостное право?
Да, они себя считали крепостными. И они всегда сидели около клира, около хора. Я помню, он был очень худощавый, очень высокий. И жена такая скромная. Все в морщинах, и кожа как пергаментная. И к ним всегда офицеры подходили, одетые в костюмы, скромные, не новые, но чистые, подходили наши полковники. Кланялись и ручку целовали даме. У меня было впечатление, что они прикладывались к рукам этих крепостных, потому что очень уважали их. В них была как бы полнота христианского православного облика. Они мало что говорили, но их считали «святыми».
Потом были казаки – было видно, кто казак. Было видно, кто кавалерист, кто артиллерист. И все сословия можно было угадывать. У нас был даже один половой6 из Нижнего Новгорода. Это было удивительно, как русское общество имело отпечаток в каждом человеке, и было видно, кем этот человек был в России, потому что в эмиграции он сохранял этот облик.
Русская жизнь в те времена продолжалась даже дома, такая там была обстановка. Благодарю Бога, всё было стабильно, хотя богатыми не были, но на всё, на что надо, – хватало, и главное – на образование, потому что от него зависело положение в жизни. Это всё сложилось благодаря нашему русскому обществу, которое имело жизненную силу, но достигалось это невероятным, постоянным трудом.
Беседовала Ульяна Гутнер
* * *
Архиепископ Михаил (Донсков) родился в 1943 году в Париже. Его отец, Василий Семёнович Донсков, родился в Области Войска Донского в 1889 году, в Станице Зотовской Хопёрского округа. В 1920 г. – хорунжий. Затем эмиграция: Константинополь, остров Лемнос, Турция, Греция, Чехословакия и Франция с 1929 до 1986 года. В Париже открыл парикмахерскую; общественный деятель, много лет был старостой в храме, принадлежавшем Русской Православной Церкви Заграницей. Будущий Владыка Михаил с 1949 года стал прислуживать в храме, где впоследствии стал исполнять почти все приходские обязанности до принятия сана. С конца 1950-х годов стал участвовать в юношеской Национальной Организации Витязей (Н.О.В.), в которой состоит и по сей день.
————
1 Русский общевоинский союз (РОВС, официальная орфография: Русский Обще-Воинский Союз) – русская воинская организация Белой эмиграции. Создана 1 сентября 1924 года главнокомандующим Русской армии генерал-лейтенантом бароном Петром Николаевичем Врангелем. Союз объединял военные организации и воинские союзы во всех странах Русского Зарубежья. В 1993 году открыл своё представительство в России.
2 Епископ Матфей (Семашко) (1894–1985).
3 Во Франции в то время четверг был выходным днем, русские эмигранты устраивали в эти дни образовательные программы для детей и юношества.
4 Русский лицей.
5 Архиепископ Иоанн (Максимович) (1896–1966), на Западе известный как «Иоанн босой», прославился своей миссионерской, просветительской и благотворительной деятельностью. После того, как эмигрировал в 1920 году, он жил в Югославии, Китае (как епископ Шанхайский), в Медоне под Парижем, в США (как архиепископ Сан-Францисский). Прославлен РПЦЗ в лике святителей в 1994 г. , общецерковно прославлен Архиерейским собором Русской православной церкви 24 июня 2008 года. – Ред.
6 Половой в России XIX – начала XX веков – трактирный слуга. Чаще всего выполнял обязанности официанта, а также следил за чистотой полов. Официантами в то время в России назывались слуги, обслуживавшие посетителей в ресторанах европейского типа. В отличие от официантов, носивших европейскую одежду, половые, как правило, были одеты в русском стиле.– Ред.
