Интервью с протоиереем Сергием Стаценко (Ташкент)
Отец Сергий, какие основные проблемные точки в современной жизни Ташкентской епархии вы видите? В первую очередь хотелось бы понять, как влияют особенности вашей ситуации на церковную жизнь.
В нашем регионе в связи с сокращением православных общин происходит «социологическая фрагментация» – я бы так это назвал. То есть существует какая-то «критическая масса» для общности людей, которые держатся друг за друга, общаются, поддерживают веру друг в друге. Если она количественно сокращается, неизбежно начинаются процессы ассимиляции. Уже сегодня можно видеть, что друзья-мусульмане очень сильно влияют на своих друзей из семей христиан, и те принимают ислам. Причём делают это, не понимая даже самой сути ислама и уж тем более, конечно, не понимая христианства. Просто услышали где-то критику в адрес церкви, просто услышали, что ислам – это круто. Одного такого человека ко мне как-то привели родственники на собеседование. У меня не было задачи его как-то переубедить, я просто хотел понять, чем он дышит и не попался ли он в лапы к экстремистам.
В диалоге я его спросил:
– Ты кем хочешь стать, мусульманином?
– Да, потому что в христианстве то-то и то-то не так.
– Ты христианство знаешь?
– Нет, его и не надо знать, там неправильно «всё это», а ещё «то-то и вообще всё».
– А ты какую версию ислама хочешь принять, шиизм или суннизм?
– Ну, наверное, шиизм…
А нужно сказать, наш регион исключительно суннитский, тут шииты в малом числе представлены лишь среди этноса эрони где-то в Бухаре и в Самарканде. Но это предельно малое число людей, как-то существенно повлиять на жителя Ташкента не могут. Выходит, что он даже не знает, какое исповедание мусульманской веры он хотел бы принять. Вот типичный пример того, что может случиться с представителем нашей диаспоры.
Кстати, наши власти стараются нам способствовать в том, чтобы христианские общины всё-таки держались, были крепче, были дружнее. Не всегда разбираясь в разнице между различными деноминациями христианства, они стараются просто, чтобы мы были вместе, чтобы общались как можно чаще. Мы можем только поблагодарить их за то, что они как умеют это делают при следовании принципу толерантности (это незыблемый, можно сказать – священный принцип внутренней и внешней политики в Узбекистане).
Настоящий приток новых прихожан возникает только лишь тогда, когда они полноценно прошли огласительные беседы. Других способов пополнения, которые были бы более или менее значимы, я просто не вижу. И здесь я вижу скорее повод не к унынию, а к оптимизму.
Ещё одна проблемная точка – деградация в нравственном плане. Но это тоже связано с тем, что отчасти парализованы пути донесения евангельских истин даже до тех людей, которые ходят в церковь. Вот типичный пример: женщина вроде бы ходит в православную церковь, но когда доченька «неправильно забеременела», она её ведёт на аборт, считая, что «плодить нищету не нужно». С точки зрения Церкви аборт – это убийство, а для этой женщины он не очень большая трагедия, которую, по её представлениям, можно даже, как она говорит, «вымолить». Другие ситуации подобного рода – походы к экстрасенсам, к колдунам, гадалкам, бабушкам-шептушкам. Мы считаем оккультизм формой сатанизма, а для людей, идущих на это, важен некий прагматизм: «До Боженьки не достучаться – как-то далеко, а с колдунами договориться можно быстрее. Внесёшь какую-то жертву, совершишь какой-то ритуал, и всё сбудется». Влияние средств массовой информации парализует возможность донесения до людей евангельских истин, которые сегодня в основном звучат лишь в проповеди с амвона, не дальше.
Да, сейчас развиваются телеграм-каналы, но тут есть своя специфика. Люди отвыкли думать. В режиме клипового сознания ими могут быть востребованы только короткие бессодержательные публикации, которые говорят «о хорошем вообще». Главные тезисы в них: «Вы – хорошие люди, Бог вас любит». Да, Он нас действительно любит. Но если говорить лишь об этом, совершенно забывая о грехе, о необходимости бороться с ним, христианство как таковое прекращает существовать. Остаётся эрзац-версия, псевдоверсия христианства с традиционным проставлением свечей, и не больше. Эта проблема – влияние оккультизма – здесь, у нас, сильнее проявляется ещё и оттого, что многие люди состоят в смешанных браках между христианами и мусульманами или проживают, например, в мусульманской среде. Они будто стесняются в открытую исповедовать своё христианство, хотя настоящие мусульмане уважают тех людей, которые по-настоящему верят. Но не все это понимают, поэтому хотят «подстроиться». При этом они вроде бы не хотят уходить из христианства и переходить в культурную среду мусульман, поэтому выбирают «промежуточный вариант» – оккультизм. Не только обращаются к гадалкам, экстрасенсам, но и сами могут становиться такими же (на этом можно ещё и подзаработать), и заканчивается это тем, что вроде бы их не трогают ни христиане, ни мусульмане, отмахиваются от них и даже пользуются их услугами. Получается, что люди комфортно пристроились и вроде бы даже какую-то «духовную жизнь» ведут, поскольку общаются с потусторонним.
Если говорить о других реалиях среднеазиатской паствы – очень сильно пресечена передача культурной традиции. Мы говорим о том, что «белые платочки сохранили церковь», но эти белые платочки, сохранив церковь, не сумели донести свою веру до своих детей, которые сегодня стали бабушками. И именно сегодняшние бабушки в своём большинстве – это элемент скорее якорный, не позволяющий церкви двигаться вперёд. В них авторитет старости соединён не просто с полной безграмотностью, а даже с отрицательной грамотностью, когда какое-нибудь суеверие вносят в церковную среду как истину в последней инстанции. Нам приходится с этим бороться, нам приходится всё это дело разоблачать. Но если такие нынешние «околоцерковные бабушки» (зачастую, к слову, бывшие члены партии и комсомола) на приходе в большинстве, то усилий священников просто не хватит, чтобы перешибить эти тенденции. Единственное – остаётся расчёт на средний возраст, на поколение интеллигентов, которые в церковь пришли сознательно (к ним примыкают и некоторые бабушки). Существенную роль в просвещении людей сыграли огласительные беседы, которые были введены в нашей епархии с 2011 года. Беседы показали, что можно собирать паству, можно её приводить в церковь в более подготовленном состоянии, можно потерянную культурную традицию возобновить именно в этом поколении. Но это поколение сейчас представлено в не очень большом числе. Кроме того, активные люди среднего и молодого возраста уезжают отсюда в поисках лучшей доли, большего заработка чаще всего на этническую родину, в большинстве случаев в Россию. Остаются пожилые люди.
Я могу свидетельствовать о том, что те люди, которые уехали с православием в сердце, играют очень большую роль на приходах в других странах, где они обосновались. Они очень помогают устроению жизни прихода, но они уже, увы – не у нас. Тут ничего не попишешь. Они у Христа, они у Церкви, но географически их здесь нет. Возможно, когда-то, если здесь, в Средней Азии, церковь перейдёт в материальном плане в более унылое состояние, от них пойдёт помощь, как это было во времена апостолов. Если помните, апостол Павел просто настаивал, чтобы богатые церкви передавали помощь бедным церквам. Почитайте послание к Коринфянам, там буквально всё этой темой пропитано.
Так вот, такова ещё одна из специфических реалий нашего среднеазиатского региона: остаются либо совсем маленькие дети, но их меньше, поскольку некому рожать; либо пожилые люди. Пожилые люди (но не те «отрицательно просвещенные» бабушки, о которых я говорил) – это в основном интеллигенция. И с ней легче проводить просветительское служение. А вот из людей активного возраста в русскоязычной диаспоре остаются чаще всего «деклассированные элементы»: люди спившиеся, снаркоманившиеся, люди, имеющие криминальное прошлое или криминальное настоящее. Да, многие из них каются. Сейчас, наверное, около трети нашего прихода как раз составляют выходцы из этой среды. Но, слава Богу, они из неё вышли. А есть те, кто не вышел, и таких большинство. И если взглянуть на среднестатистический портрет современного русского мужчины нашего региона, то это чаще всего пьющий человек; чаще всего циничный человек; чаще всего человечек, привыкший к греховным радостям жизни, – и только малая часть из них идёт в церковь. Приходят, когда беда коснётся очень сильно – об этом можно судить по Братству трезвости, в котором мы ведём служение с такими людьми. Так что есть определённый возрастной разрыв среди прихожан. Среднее поколение есть, но знаете, как в Ташкенте обычно пополняется храм? Скорее всего за счёт прихожан из других храмов. То есть идёт некая перекочёвка – то в кафедральный собор, то из кафедрального собора. Настоящий приток новых прихожан возникает только лишь тогда, когда они полноценно прошли огласительные беседы. Других способов пополнения, которые были бы более или менее значимы, я просто не вижу.
И здесь я вижу скорее повод не к унынию, а к оптимизму. Теперь не горе и не радость заставляют идти человека в храм. Люди сознательно выбирают жить по вере. И это радует! И это даёт огромную надежду на будущее! И вместе с тем налагает ответственность на нас – мы должны служить, напрягая все силы и возможности: просвещая, пробуждая веру, уча соблюдать всё, что дано нам Откровением Божиим для спасения и восхождения к совершенству!
Беседовали члены Свято-Макариевского и Свято-Георгиевского малых православных братств
Фото Алексея Ясонова и с сайта Александро-Невского храма Ташкента
