Из воспоминаний протоиерея Владимира Тимакова (1929–2026) об архиепископе Ермогене (Голубеве)
У меня были очень близкие отношения с владыкой Ермогеном. Я его всегда навещал, и в особенности когда он был в белорусской семинарии, в местечке Жировицы. Фактически он был там в заточении, и к нему пройти было нельзя. Но я проходил. Я шёл к игуменье, у которой ноги не действовали и она если двигалась, то в коляске. Изумительнейшая матушка. Я к ней приходил, она давала распоряжение, чтобы меня провели к архиерею. И я сколько нужно, столько там и бывал.
Я очень хорошо знал, что он, будучи в Ташкенте, выстроил на месте старого маленького храма новый большой Успенский собор, хотя выстроить его фактически было нельзя. Нельзя. А он его выстроил. Вы, может быть, спросите, почему нельзя? По очень простой причине. Было чёткое постановление: если храм существует, но в нём не совершается богослужение в течение месяца, он закрывается. Как в этой ситуации стройки не прекращать богослужения? Но владыка Ермоген это с лёгкостью сделал. Он обрамил старый храм новыми стенами, возвёл купол, всё, что возможно, в Москве заранее заказывал. Паникадила, семисвечники – всё у него было готово, и когда купол стал накрыт, он за неделю или две фрагменты старого храма оттуда вытащил, моментально пол сделал, престолы все были готовы, иконостас был готов, его поставили, и собор остался действующим.
Я всё время соблазнялся: почему он не согласился закрыть один-два храма? А потом всё-таки понял. Сказать архиерею – и такому архиерею – «надо закрыть храм» органически нельзя. У него на это внутренний запрет, потому что он предстанет перед Богом. И тогда уже скажет: нет, Господи, я ни единого храма не закрыл. Я их открывал.
Был он сама скромность, сама тихость невероятная, просто и не мог, по-моему, возвысить голоса. А был непоколебим. И меня много лет глодало одно досадное искушение, которое для меня было очевидным. Я знал прямо из его уст, что у него были великолепнейшие отношения с уполномоченным (ссориться с ним было, наверное, просто невозможно). Но когда наступили хрущёвские времена, нужно было закрыть храм. При встрече уполномоченный стал упрашивать владыку Ермогена: давайте в самых незначительных кишлаках, где только возможно, два-три храма закроем – и всё. И владыка на это сказал: я поставлен Богом и направлен патриархом сюда не затем, чтобы храмы закрывать, а затем, чтобы храмы открывать. И никакого позволения не дал. Ничего нельзя было сделать. Тогда уже уполномоченный взмолился и сказал: тогда убирайте архиерея. И его убрали. Владыка Ермоген пошёл на это. А ведь ясно, что, собственно говоря, можно было пойти навстречу, если уполномоченный вот так вот настроен – два-три храма закрыть для отчётности и всё… Потому что сколько храмов по всей стране уже закрывается. Но владыка на это не пошёл. Для меня это было ужасным соблазном какое-то время, потому что я великолепно знал, что очевидно: его уберут и сделают уже Бог весть что. И при всём этом не мог этого не видеть владыка Ермоген. Он всё это видел, и всё же никакого согласия на это не дал. Я знал, что впоследствии он мужественно всё перенёс, всё, знал, каковы его достоинства… Но вот здесь я всё время соблазнялся. Почему он не согласился? А потом всё-таки понял. Сказать архиерею – и такому архиерею – «надо закрыть храм» органически нельзя. У него на это внутренний запрет, потому что он предстанет перед Богом. И тогда уже скажет: нет, Господи, я ни единого храма не закрыл. Я их открывал.
Он несгибаем был при всей своей кротости.
Воспоминания записали члены Свято-Макариевского и Свято-Георгиевского малых православных братств
Фото Алексея Ясонова
