Фрагмент итогового круглого стола V сессии Русского университета «Русская идея как призвание и идеал»
Конечно, в самой своей глубине русская идея едина, как един весь наш русский народ на протяжении всей своей истории. Но в разные исторические эпохи она очень сильно менялась.
Священник Георгий Кочетков: Я, может быть, чуть-чуть бы скорректировал нашу тему и сформулировал её так: «Русская идея как наше призвание и идеал и как наши практические действия». Я хотел бы с самого начала посмотреть на русскую идею немного по-новому, с чисто исторической точки зрения, ведь русская идея в разные исторические эпохи очень сильно менялась. Думаю, это всем очевидно, хотя мы часто, говоря о ней как нашем призвании свыше и идеале, выделяем только какую-то одну русскую идею – например, всемирную отзывчивость, – распространяя её на всю нашу тысячелетнюю с лишним историю. Но это всё-таки и так, и не так.
Конечно, в самой своей глубине русская идея едина, как един и весь наш русский народ на протяжении всей своей истории. Признаём ли мы его одним и тем же русским народом в разные эпохи, в разных его проявлениях, в разных исторических обстоятельствах? Если признаём, то и русская идея должна быть едина. Но в то же время мы не можем не видеть, что мы сейчас действительно не такие, какими были даже в прошлом XX или позапрошлом XIX веке. А в XIX веке мы были не такими, как в предыдущие эпохи. И всё-таки мы всегда узнаём себя – начиная с X века и до века XXI. Важно только, чтобы мы не теряли свою русскость, не забывали о своём призвании и своих идеалах, как и о правилах своих практических действий. А потерять русскость, перестать ощущать себя русскими возможно. Верно утверждение, что человек этнически русский может быть нерусским, как и этнически нерусский может быть русским. Это правило работает и для других народов, но в нашей огромной стране с её огромной историей оно работает особенно сильно.
Давайте же посмотрим на русские идеи, характерные для разных исторических эпох. Посмотрим и на их главных представителей и главные символы, а также на элиту, являющуюся по преимуществу носителем русской идеи – элиту по положению (это люди, имеющие власть и внешнюю, в том числе экономическую, силу) и элиту по качеству жизни, которая мне кажется основным элитарным слоем всего народа. Мы знаем, что есть случаи, когда соединяются эти два типа элит, но есть и взаимоотталкивание: тот, кто живёт качественной жизнью, немного сторонится власти, уходит от возможности стать элитой по положению (вспомним Фёдора Ртищева или прп. Сергия Радонежского), а люди элитарные по своему положению в обществе, в церкви, в государстве, в народе зачастую не очень строго придерживаются требований высшего качества жизни.
Конечно, моё нынешнее выступление – это не лекция, скорее набросок, приглашение к дискуссии. Мне бы хотелось вас познакомить со своими идеями и затем вместе их обсудить.
Вот первый, домонгольский период, примерно с середины Х века (именно с крещения княгини Ольги, а не с призвания варягов, не с Рюрика) до начала XIII века, до татаро-монгольского нашествия. Я бы на весь этот период выделил идею, которая была распространена скорее не в элите по положению, а именно в элите по качеству жизни: борьба за единую веру и единство русской земли, против междоусобиц. А ещё, что очень важно – борьба за милосердие в отношениях друг со другом, против бесправия и невежества. Трудная задача. Как она решалась в домонгольской Руси, я думаю, многие помнят. Как помнят и тех, кто представлял русскую идею в то время. Я бы назвал здесь, конечно, в первую очередь св. равноап. княгиню Ольгу, святого князя Владимира, святых страстотерпцев князей Бориса и Глеба, князя Владимира Мономаха, может быть, князя Ярослава Мудрого и митрополита Илариона. Мне особенно близки акценты на милосердии или на сочувствии тем, по отношению к кому это милосердие не было проявлено, – например, к Борису и Глебу. Мне очень симпатичны не просто пиры князя Владимира, а благотворительные агапы, которые он проводил на улицах Киева, и то, что он отменил смертную казнь – и это в X веке! Это, мне кажется, часто недооценивается, когда мы рассуждаем о том, что характерно для русского народа в его главной идее.
Символом этой эпохи может быть и Богоматерь Елеуса, т. е. Милующая, в самом высшем своём явлении – в образе Владимирской иконы Божьей Матери. Да, она была написана в начале XII века в Константинополе, но вся её история связана с Русью, поэтому это русская икона. Здесь можно вспомнить и удивительно мягкие черты наших храмов. Может быть, надо вспомнить братию Киево-Печерского монастыря и храмы Святой Софии и в Новгороде, и в Киеве, и в Чернигове и так далее. В этом первом периоде уже многое задано, мы там уже чувствуем себя дома, русскими людьми, русским народом, если мы понимаем и принимаем такую русскую идею.
Второй период – татаро-монгольское иго с начала XIII века до второй половины XIV века (а не до конца XV). Здесь мне было сложнее найти носителей русской идеи и её символы, но я всё-таки назвал бы имя святого благоверного князя Александра Невского. И здесь надо признать, что с русской идеей борьбы с татаро-монгольским игом и с рабством у врагов, за свободу и независимость русского народа, очень сложно себя выявлявшей, больше была связана русская элита по положению. Тогда это была борьба (особенно если вспомнить Александра Невского) не столько с татарами, сколько с западными противниками.
Третий период, очень для нас важный, – со второй половины XIV века, то есть начиная с преподобного Сергия Радонежского, до конца XV века, до конца татаро-монгольского ига. Тут опять мы переходим в первую очередь к элите по качеству жизни, мы ставим её на первое место в третьем периоде нашей истории. Главная идея этой эпохи – борьба с упадком народных нравов и русской государственности, за единство русской земли и за красоту как внутреннюю, так и внешнюю, даже в церкви. Вспомним здесь и «Добротолюбие», Филокалию. Наилучшие представители этого периода раскрытия русской идеи – преподобный Сергий Радонежский с учениками и преподобный Андрей Рублёв. Но не только они. Если уж мы говорим о красоте, то мы не можем не вспомнить ещё раннемосковские храмы, Феофана Грека и Дионисия. Не можем не вспомнить «Троицу» Рублёва, как высший пример явления красоты и духовной гармонии. А если мы говорим о борьбе за качество жизни, в том числе духовной, не можем не вспомнить замечательного миссионера святителя Стефана Пермского. Русская идея выразила себя и в Куликовской битве, и в фигуре святого князя Димитрия Донского. Это очень важный период нашей истории. Иногда я слышу сейчас какие-то странные утверждения, будто русский язык чуть ли не создал Пушкин, а русская живопись появилась лишь в XVIII–XIX веке. Как у нас язык поворачивается это говорить, если у нас уже были «Слово о полку Игореве», русское богослужение и «Троица» Рублёва, которая имеет мировое значение, так же, как и образ Владимирской Богоматери!
Четвёртый период нашей истории – с конца XV до начала XIX века. Огромный период борьбы за Московское царство и Российскую империю как единое православное государство, где мы стали ощущать себя наследниками Восточной Римской империи, а потом и западноевропейской цивилизации, науки и культуры. Поэтому здесь, конечно, хочешь не хочешь надо вспомнить Ивана III, Ивана IV, Петра I, Екатерину II, а также идею Москвы – третьего Рима. В конце концов здесь нельзя не вспомнить и традицию земских соборов, которая началась со времён Ивана Васильевича Грозного. Приходится вспоминать и борьбу стяжателей с нестяжателями, старо- и новообрядцев, преподобного Нила Сорского и, может быть, Иосифа Волоцкого, завоевание Сибири и Аляски и приобретение Польши и Крыма, явление русского неизмеримого пространства. Здесь же важно сакцентировать идеи покаяния в первой половине этого периода (конец XV – конец XVII в.), а также борьбы за просвещение во второй его половине (конец XVII – начало XIX в.), присущие русской элите по качеству жизни. Период этот очень большой, поэтому здесь же оказывается и Михаил Васильевич Ломоносов.
Пятый период – с начала XIX до начала XX века, до переворота 1917 года, до начала Русской катастрофы. Интересно, что здесь, на мой взгляд, русская идея раздваивается. Она существует не просто в элите по качеству жизни и в элите по положению, она разная в этих разных элитах (то же самое мы увидим и в ХХ веке). В элите по качеству жизни это борьба за всемирную отзывчивость, за правду и братолюбие. Тут сразу вспоминаются великая русская музыка, литература и изящные искусства, и Александр Сергеевич Пушкин, и Алексей Степанович Хомяков, и Фёдор Михайлович Достоевский, и преподобный Серафим Саровский, и Николай Николаевич Неплюев с его Трудовым Крестовоздвиженским братством, совершенно уникальным явлением мирового значения, о котором наши современники очень мало знают. Идея всемирной отзывчивости трудно принималась, но она и сейчас живёт и работает, как и все другие русские идеи других периодов нашей истории, хотя, конечно, сейчас она немного оттеснена в сторону.
В этот же период XIX – начала XХ века элита по положению могла воодушевляться и вдохновляться другими вещами: борьбой за христианское православное просвещение мира, с чем были связаны идеи панславизма и русского мессианизма, как бы мы к этим идеям ни относились. Вспоминаем мы здесь и Николая Яковлевича Данилевского, и Николая Петровича Аксакова, и святителей Иннокентия Московского и Николая Японского, которые несли в другие страны эти идеи со своей православной миссией. Здесь же, конечно, мог вполне прозвучать и лозунг «Крест на Святую Софию» – вспомним, что в какой-то момент поддерживал этот лозунг и Достоевский.
Конечно, очень хочется обсудить весь этот материал подробнее. Хочется пригласить историков, историософов, людей церковных и светских, стоящих на разных позициях. И результаты такого разговора, мне кажется, будут очень важны.
И наконец, шестой период: с начала XX до начала XXI века. Это советская и постсоветская эпоха. Здесь тоже русская идея раздвоена. Если мы хотим говорить о качестве жизни, то это будет борьба за общины и братства в русской церкви и русском народе, а немного в другом варианте – за общение, служение и братскость, за соборность и коммюнотарность в вере, любви, свободе и истине. Это будет борьба за покаяние и возрождение нашего народа, общества, государства и церкви. Поэтому, конечно, мы сразу здесь вспоминаем новомучеников и исповедников церкви Русской и деятелей русского религиозно-философского возрождения и русской культуры в эмиграции и в России (СССР). Вспоминаем Николая Александровича Бердяева и о. Сергия Булгакова, святых Алексия и Сергия Мечёвых, удивительного представителя Александро-Невского братства святителя Иннокентия (Тихонова), братьев Егоровых – священномученика Льва и митрополита Гурия, епископа Макария (Опоцкого), архимандрита Сергия (Савельева). Ну а ближе к нам – Сергея Сергеевича Аверинцева, Никиту Алексеевича Струве, новомученика протоиерея Павла Адельгейма и Александра Исаевича Солженицына.
Мы могли вообще потерять качество всемирной отзывчивости, потому что в советские времена осуществлять это было неимоверно трудно. И тем не менее преемственность есть. Да, мы правильно делаем, что говорим о разрыве, о катастрофе, но неправильно делаем, когда думаем, что были только разрыв и катастрофа. А было и великое явление русского духа мирового значения.
Если же мы захотим говорить о русской идее больше в социально-политическом контексте, с которым связана элита по положению, то мы должны будем признать, что в этот период важной составляющей русской идеи была борьба с советским игом в нашей стране и за рубежом. Поэтому мы можем здесь вспоминать лидеров Белого движения и большую часть русской эмиграции.
Конечно, очень хочется обсудить весь этот материал подробнее. Хочется пригласить историков, историософов, людей церковных и светских, стоящих на разных позициях. И результаты такого разговора, мне кажется, будут очень важны, так как история раскрытия в историческом времени русской идеи может быть прекрасной основой для нового осмысления и написания всей русской истории в единстве гражданской и церковной её части. Ведь сейчас мы очень страдаем от отсутствия такой истории, особенно начиная с XVII века и до наших дней.
Олег Вячеславович Щербачёв: Меня немного удивило, что весь Московский период и весь XVIII век Вы объединили в один период, при том что эстетика, этика и множество разнообразных реалий при Иване III, Петре I и Екатерине II настолько разные, что напрашивается мысль эти времена всё-таки разделить. Я не против различения периода Александра Невского и периода Сергия Радонежского, потому что в одном случае это до Куликовской битвы, а во втором – после неё; по Льву Гумилёву в этот момент вообще произошло рождение нового этноса. Но мне кажется, что Пётр I – это тоже в каком-то смысле если не рождение нового этноса, то его сильный надлом, раскол. Вы говорите о раздвоении русской идеи в разных элитах. Но это, на мой взгляд, во многом есть следствие того, что уже в XVIII веке произошло разделение почти на два народа (я, может быть, не совсем разделяю эту мысль, но про это очень много говорят и пишут).
Священник Георгий Кочетков: Меня тоже мучили эти вопросы, потому что я привык к той периодизации, которая общеизвестна, а в моей схеме – радикальная перемена, вообще другой взгляд на русскую историю, потому что я смотрю с позиции русской идеи. Вы совершенно правы – разница огромная, и тем не менее я не нашёл разных идей начиная с XV и до XIX века. Я нашёл разные русские идеи во втором и в третьем периоде, в периоде Александра Невского и периоде Сергия Радонежского и Дмитрия Донского, а вот тут не нашёл. Я не смог разделить этот четвёртый период, хотя мне очень этого хотелось. Всё-таки действительно Московское царство – это одно, а Российская империя – другое. А вот тем не менее мне кажется, что господствующая русская идея была одна и та же – построение единого православного государства как наследника Византии. Это проявлялось по-разному, но идея была та же самая. И вот это единство, мне кажется, стоит здесь подчеркнуть, потому что мы слишком привыкли разделять и противопоставлять эти периоды. Впрочем, я готов согласиться и на разделение двух половин этого периода на два отдельных периода.
Юлия Валентиновна Балакшина: Отец Георгий, Ваш фундаментальный тезис заключается в том, что внутри русской идеи безусловно можно проследить внутреннее единство, и как бы ни отличались друг от друга эпохи, мы эту преемственность русской идеи чувствуем и опознаём в самих себе. Поэтому, на мой взгляд, кажется неоправданно резким переход между пятым и шестым этапами. На 5-м этапе русская идея обозначена как всемирная отзывчивость (и это понятно: силы накоплены, свобода отвоёвана, земли собраны и можно уже как бы развернуться во всю ширь, явить себя миру), а потом вдруг, на 6-м этапе, русская идея определяется очень узко – борьба за общины и братства. Кажется, что происходит какой-то разрыв в логике развития идеи, появляется слишком большая локализация – с широкого размаха Вы переходите к пяти-семи именам людей, возглавлявших в ХХ веке различные общины и братства. Как Вы сами видите преемственность между пятым и шестым этапом?
Священник Георгий Кочетков: Вы прекрасно уловили не только преемственность, но и все признаки разрыва. Борьба за общины и братства существовала до революции и мощно нарастала вплоть до 1917 года, но в советское время она продолжилась уже совсем в других формах. Это оказалось и воплощением идеи всемирной отзывчивости, потому что борьба за общины и братства, за общинность и братскость, за коммюнотарность и соборность – это в принципе то же самое, что и всемирная отзывчивость. Просто произошёл слишком большой разрыв в параметрах внешней жизни, и здесь никак нельзя было этого не отразить. Мы могли вообще потерять качество всемирной отзывчивости. Мы, может быть, его не потеряли, но это качество русской идеи было несколько отстранено, потому что в советские времена осуществлять это было неимоверно трудно. И тем не менее преемственность есть. Да, мы правильно делаем, что говорим о разрыве, о катастрофе, но неправильно делаем, когда думаем, что были только разрыв и катастрофа. А было и великое явление русского духа мирового значения. Я не случайно сделал акцент на Бердяеве, который все эти вещи прекрасно выразил именно в первой половине XХ века – не только в своём дореволюционном творчестве, но и во всё остальное время своей жизни. И мы, конечно, плохо осознаём и вторую часть – борьбу с советским игом. Это действительно русская идея. Может быть, нам не хочется признаваться в этом, может быть, это даже опасно, но куда же денешься.
Вячеслав Владимирович Игрунов: У меня складывается представление, что мы не можем сформулировать русскую идею. Мы находимся в состоянии осмысления этой идеи. Я целиком поддерживаю мысль о непрерывности русской идеи, исходящей из признания единства русского народа на протяжении всей его истории. Мне кажется, это очень верное и справедливое наблюдение. Но ведь когда мы обращаемся к самим себе, мы можем сказать, что пожилой человек с седыми волосами – это тот же самый человек, который пришёл в мир младенцем. Однако понятно, что представления о мире у ребёнка сильно отличаются от того, что будет с ним же, когда он вступит в пубертатный скачок и не только сам разительно внешне изменится, но и начнёт формировать новый образ мира и новое представление о себе в нём. После этого периода, иногда болезненного, иногда даже трагического, человек вступает во времена зрелости, когда уже начинает что-то осознавать, что-то делать, понимать себя и формулировать свою идентичность. Он трудится над делами своими под солнцем, и вот наступают преклонные годы, и он начинает размышлять: а верно ли я жил? а стоит ли оно того? а может быть, мир совсем иной, и мне его нужно принять иным? И все итоги жизни начинают формулироваться заново и представляться в новых формулах.
Я хочу сказать, что это относится не только к человеку. Это относится и к народам, и к их частям, к элитам. Я хочу задать вопрос: в каком возрасте мы сейчас? Поэтому никаких окончательных ответов о том, что есть русская идея или какой она была, я дать не могу. И я бы поставил под сомнение какую бы то ни было точную, определённую формулировку. Русских идей много, они иногда конкурируют, иногда вступают в спор друг с другом, иногда одна порождает другую, и они живут, сплетаясь в жёсткий жгут, но этот жгут – живой, он ветвится новыми побегами, и мы не знаем, как он совьётся на следующем шаге. Поэтому я не смогу присоединиться ни к одной формулировке современной нам русской идеи.
Священник Георгий Кочетков: Я с вами совершенно согласен, поэтому я в своих размышлениях ни в коем случае не ставлю точку. Последний период – это не конец, и это не значит, что есть единая формула. Все те качества, которые мы набирали в разные периоды своей истории, сегодня присутствуют в очень разном соотношении, сочетании. И может быть, я что-то упустил. Никакая схема не может претендовать на полноту.
Никита Владимирович Благово: Что такое русская идея? Не является ли это понятие, с одной стороны, достаточно широким, с другой стороны, в немалой степени расплывчатым? Я, проживший более девяти десятилетий на этом свете, то ли в силу возраста, то ли в силу обстановки особенно остро ощущаю важность в настоящий исторический момент более чёткой формулировки русской идеи как идеи, объединяющей наше общество, которое, безусловно, разобщено. И, наверное, мы не найдём в ближайшее время чёткого ответа на вопрос о том, какой она должна быть. Но стремиться к этому нужно. Я верю, что на каком-то этапе будут найдены более чёткие формулировки, которые позволят обществу двинуться по пути объединения, по пути лучшего взаимопонимания. И я думаю, что прежде всего это должно быть на основе истинного, глубинного понимания каждой душой, каждым сердцем православной веры.
Священник Георгий Кочетков: Аминь!
