Из готовящейся к печати книги мемуаров священника Георгия Кочеткова
* * *
В 1977 году, вместе с чтением Бердяева и началом работы над «герасимовской» статьёй, я начал переводить с церковнославянского на русский язык православные богослужебные тексты.
Сперва я стал это делать по просьбе одного баптиста – Евгения Гончаренко. Он был регентом баптистского хора в Москве и интересовался православной культурой. Я, как мог, сделал перевод ирмосов канона службы Рождества Христова. У меня ещё не было никаких специальных знаний, я ещё не изучал церковнославянский и греческий языки, прежде ничего не переводил, но коли меня попросили, не мог отказать. Это была, конечно, скорее, глубокая русификация текста, т. е. ещё не полноценный перевод. Я надеялся, что Женя Гончаренко потом споёт что-нибудь из этих ирмосов в своём молитвенном собрании, но этого, к сожалению, не случилось.
Любопытно, что в конце 1970-х годов был ещё один побочный эффект нашего служения: некоторые из молодых баптистов стали переходить в Православие. Они были люди из наших друзей, и потянулись в Православие во многом потому, что мы не тянули их к себе ни на йоту. Они вошли в церковь свободно и многие в ней остались. Их друзья, родные и близкие тоже воцерковлялись и становились православными. Со многими из них у меня сохранились добрые отношения и позже. Так круг наш интересным образом продолжал расширяться.
Поскольку в конце 70-х годов у меня шло активное оглашение новых людей, мне приходилось начинать переводы всего цикла богослужебных чинов, связанных с оглашением, крещением и миропомазанием. Я делал эти переводы довольно быстро. А в 1979–1980 годах потихоньку правил всё сделанное, потому что опыта у меня было ещё мало. Главное, что начался длительный процесс, который продолжается уже полвека и не завершился до сих пор.
Я не мог по совести совершать крещение своих оглашаемых на церковнославянском языке, потому что на нём они не понимали ничего, даже простых вещей.
Я не мог по совести совершать крещение своих оглашаемых на церковнославянском языке, потому что на нём они не понимали ничего, даже простых вещей. А готовить людей надо было довольно долго, на оглашении было не до изучения языка, поскольку все время уходило на основную программу. Вот, ты вкладываешь в людей свою душу, свою жизнь, месяцами, годами, а потом в центральный момент взять и всё смазать, читая на церковнославянском, чтобы никто ничего не понял, чтобы никто не мог принять в этом участия сам, лично – это было невозможно. Поэтому совершенно естественно я пришёл к переводу. Я не оборачивался ни на кого – понравится это кому-то или не понравится, очень хорошие я сделаю переводы или не очень, – это просто надо было делать, и всё.
Я благодарю за это Бога, конечно же, потому что из этого выросло то многое, что поменяло отношение многих людей к богослужению. Наконец-то сейчас мы имеем, слава Богу, весь круг православного богослужения в переводе на русский язык: и суточный (Часослов), и недельный (Октоих) и годовой (Минея), плюс триодные службы, плюс все остальные (Служебник, Требник) – всё теперь есть на русском языке. Слава Тебе, Господи!
* * *
В 1979 году зародилось регулярное групповое оглашение. Это были уже довольно большие группы, которые оглашались по определённому разработанному мною плану, который потом мы по традиции отождествили со вторым этапом оглашения.
Помощников на оглашении тогда у меня ещё практически не было. Хотя немного пытались помогать и о. Аркадий Шатов, и Александр Копировский, но получалось у них ещё не очень.
Оглашение шло беспрерывно, часто в московском доме о. Аркадия. И это, конечно, было замечательно. Весь этот период вместе с о. Аркадием, а потом и с о. Дмитрием Смирновым, был очень хорош, потому что здесь тоже шло собирание Церкви. Слава Богу, что о. Аркадий тогда послужил этому святому делу.
В последующие годы мы совершали крещение, конечно, тоже часто по домам, и от чтения молитв по-русски по моему переводу никто никогда не отказывался: ни о. Дмитрий Смирнов, ни о. Владимир Воробьёв, который потом, к сожалению, стал выступать как ярый противник русского богослужебного языка. Но тогда этот язык никого не смущал.
* * *
Великим постом весной 1981 года один молодой человек из прихожан, Александр Фёдоров, привёл в академический храм девушку Светлану. Он сказал владыке Кириллу, что она хочет принять крещение. Владыка сказал об этом мне, а я сразу про себя подумал о необходимости её оглашения. Конечно, тогда такие слова не произносились. Мы говорили просто о подготовке к крещению, но суть была та же. Так как я ещё до поступления в академию успел сделать перевод с церковнославянского на русский язык всех богослужебных чинов, связанных с крещением, и мы уже этим пользовались при крещении наших оглашаемых, отпечатанные на машинке тексты с моим переводом были у меня на руках. Владыка Кирилл увидел, что среди них есть молитва, делающая человека оглашаемым, и прочитал её над Светланой прямо в академическом храме в присутствии всех учащих и учащихся. С тех пор владыка так и продолжал это делать в академическом храме. Весь Великий пост со Светланой проводились неформальные огласительные беседы.
Мои переводы с церковнославянского языка были, вероятно, ещё далеки от совершенства, но они получились молитвенными и по стилю вполне церковными. Во всяком случае, владыку они устраивали, и он использовал их.
* * *
1984 год для меня был трудным. Прежде всего потому, что резко ухудшилось состояние здоровья, диабет наступал, он совсем разыгрался. Такое положение было практически до конца 1990-х годов, то есть довольно долго. Всё-таки мне было ясно, что надо сразу как-то начинать работать, ведь было понятно, что служить, если всерьёз, мне никто не даст1. И я стал искать возможности для работы и для служения, но опять же в меру своих сил и способностей. Где-то ко времени Великого поста 1984 года я договорился-таки в одном из ближайших к моему дому храмов, в Знаменском храме на Речном вокзале на самой окраине Москвы, что буду неофициально, за очень скромную плату исполнять обязанности чтеца… Там был настоятель крутой, который, видимо, имел хорошие связи с соответствующими товарищами и мог себе позволить больше других. Я ему почему-то понравился, а может быть, ему дали совет не слишком меня притеснять, точно не могу сказать…
Я там познал много тонкостей алтарной деятельности, о которых я бы никогда в другом месте не узнал.
Прежде чем читать какой-то канон или что-нибудь подобное, я прочитывал текст заранее и тут же внутри себя его русифицировал. С церковнославянского языка я сразу переводил на русский и, смотря в славянский текст, читал практически по-русски, или, точнее скажем, русифицировано. Но звучало это уже хоть как-то понятно. Я убирал всё, что можно было сходу убрать. Конечно, были такие места, которые сразу никак не переваришь, но было много и других мест. Мне очень нравилась такая деятельность, мне было от этого радостно.
Я видел, что люди стали слушать то, что читается. А позже в наш храм люди стали приходить даже специально. Видимо, полетела какая-то молва, и из соседних храмов пошли люди, говоря: «Как хорошо на Речном вокзале читают, всё понятно». Это значило, что всем нравилось, как читает чтец. Меня это вполне устраивало. Они не понимали, что я сильно русифицирую молитву. Они же не знали церковнославянского, а я держал перед собой книгу на церковнославянском, и все это принимали за чистую монету.
Но и священники очень внимательно слушали. Мне же было интересно, как все отреагируют в алтаре. Там всегда было несколько священников и часто дьякон. Я слушал, слушал и ждал какой-то острой реакции: мол, что Вы там читаете? У нас в храмах умеют одёргивать так, что мало не покажется.
Но в ответ была полная тишина. Меня это очень удивляло. Только один раз, помню, я пришёл утром читать и в алтаре был лишь один из штатных священников, отец Анатолий. Он там просто сидел и слушал, а потом пригласил меня в алтарь и сразу сказал: «Отец Георгий, я Вам очень советую не доверять священникам».
Это была единственная реакция. Не было не только никакой ругани, но и никаких замечаний вообще.
* * *
Первое издание моего перевода православного богослужения на русский язык вышло с введением С.С. Аверинцева и моим предисловием в апреле 1994 года. Точнее сказать, это был перевод, который я делал ещё не с греческого, а с церковнославянского языка, по сути глубокая русификация богослужебного текста. Но и это было очень ценно, потому что люди теперь могли смотреть во время службы на русский текст молитвословий не по каким-то распечаткам, а по книге.
Вступительное слово С.С. Аверинцева было замечательным. Его хочется процитировать полнее. Там он писал: «Концепт культового языка, совершенно неизбежный для язычества, требуемый логикой иудаизма и ислама, Церкви чужд по существу; её подлинный язык – не горделиво хранимое своё наречие, но речь, внятная спасаемым».
И ещё: «Православные полемисты так часто корили католическую латынь, отстранившую мирян от живого и сознательного участия в соборном литургическом служении; но вот уже и католики перешли к иной практике – а у нас всё держится обязательность нашей “латыни”.
Что говорить, славянский язык – драгоценность; было бы жаль отказаться от него повсеместно. А славянизмы, понятные каждому носителю русского языка, входят в русскую речь столь же естественно, как семитизмы – в состав новозаветного греческого языка.
Языковый барьер создаёт искушения; они многообразны. Для эстетов – внимать священным словам как музыке, которая даёт «настроение», но ничего не значит и ни к чему не обязывает. Для простых душ – настроиться на то, что всё происходит между Богом и причтом, а мирянин заходит поставить свечку.
Что делать: благоразумные разбойники, кающиеся мытари, блудницы, и ныне, как во времена Господа нашего, подчас упреждающие на духовном пути фарисеев, не вытвердили древнего наречия на школьной скамье. Какие есть – к ним, к ним послана Церковь. Языковый барьер создаёт искушения; они многообразны. Для эстетов – внимать священным словам как музыке, которая даёт “настроение”, но ничего не значит и ни к чему не обязывает. Для простых душ – настроиться на то, что всё происходит между Богом и причтом, а мирянин заходит поставить свечку или в лучшем случае молиться не соборной, а келейной молитвой. Или ещё хуже: меня здесь не ждут. А кругом полно ловцов душ, готовых говорить с советским дичком на его языке. Всегда найдётся, с кем уйти – от Церкви»2.
В этом издании были полные чины вечерни, утрени и литургии св. Иоанна Златоуста, то есть самые необходимые службы из Служебника. Они были рассчитаны не только на клириков, но и на мирян, желающих полноценно участвовать в православном богослужении. Были переведены и некоторые изменяемые части, исполняемые хором.
Важно отметить, что все молитвы были поставлены с учётом требований Студийского устава по своим историческим местам в расчёте на их гласное чтение. Так начал складываться наш братский чин богослужения, то есть чинопоследование православного богослужения на русском языке, рассчитанное на собрание общин или братств, способных полноценно участвовать в нём.
Слава Богу, потом дело перевода православного богослужения осталось одним из самых приоритетных в моей жизни и в нашем Братстве. Сейчас, когда мы уже четверть века занимаемся переводом всех основных частей православного богослужения с греческого языка, выходит двенадцать томов, из которых семь – это переводы Служебника, Требника и Часослова, а пять – это перевод гимнографии: Октоиха, Триодей и праздничной Минеи.
————
1 Осенью 1983 года патриарший стипендиат дьякон Георгий Кочетков по требованию КГБ был изгнан с последнего курса Ленинградской духовной академии и стал «профилактируемым», т. е. практически не мог официально устроиться на светскую работу или получить церковное служение.
2 Аверинцев С.С. Вступительное слово // Православное богослужение. Вып. 1. Москва: МВПХШ, 1994. С. 3–4 .
