Фрагмент круглого стола «От экклезиологии к экклезиодицее: проблема свидетельства о Церкви в XXI веке»
Юлия Валентиновна Балакшина, доктор филологических наук, профессор Российского государственного педагогического университета им. А.И. Герцена и Свято-Филаретовского института (Санкт-Петербург): Я не знаю, сами ли мы в ходе подготовки конференции придумали этот термин – экклезиодицея, но мне кажется, он прекрасен, потому что он может стать ответом на ту духовную реальность, которая наступает на нас со всех сторон. Мы так прекрасно и вдохновенно говорили на нашей конференции о Церкви, но все мы свидетели того, что (может быть, особенно сегодня) Церковь нуждается в оправдании, в защите. Этот термин мы создали по аналогии с терминами «теодиция» и «антроподицея», но сейчас вопросы оправдания Бога и человека стоят на повестке дня как будто не так остро, поскольку веские аргументы в течение XX века тут были найдены, а вот вопрос об оправдании Церкви нам кажется очень важным. И нам представляется, что он связан не только с её историческим бытием. Да, все мы знаем, что история Церкви никогда не была безоблачной, и в ней бывали драматические и сложные сюжеты. Но нам представлялось, что именно с богословской точки зрения важно найти какие-то аргументы, которые позволили бы нам и самим себе, и современному миру сказать о том, что есть Церковь и почему без Церкви миру не быть. Что сегодня в бытии Церкви особенно нуждается в богословском рассуждении, в богословском оправдании?
Игорь Николаевич Зайцев, кандидат философских наук, заместитель декана факультета философии, богословия и религиоведения Русской христианской гуманитарной академии имени Ф.М. Достоевского (Санкт-Петербург): Попытка оправдания, или же, иными словами, защиты Церкви в глазах современного мира – это ведь одновременно ещё и задача внутренней совести самой Церкви. Я полагаю, что речь у нас должна идти не о реабилитации с точки зрения какого-то пиара, public relations, а о способности Церкви правдиво свидетельствовать о себе в тех условиях, когда историческое бытие расходится с мистическим призванием.
Экклезиодицея – это не объяснение скандалов, в которые вовлечена церковь, это не уход от критики, но это проверка церковной жизни на соответствие собственному источнику, а именно евхаристии и соборности. И главный её вопрос звучит в моих глазах так: «Что делает свидетельство Церкви достоверным сегодня для мира и для нас самих?»
Какие я вижу три соблазна, которых нам следует избежать? Первый – подменить экклезиодицею идеологией, то есть навесить правильные слоганы и тем самым закрыть тему. Противоядием этому соблазну, на мой взгляд, выступает литургическая правдивость. Евхаристия – не приложение к дискуссии, а критерий реальности. Где мы действительно становимся Телом Христовым, там язык меняется. Там становится меньше лозунгов, больше слушания и слышания – и покаяния.
Соблазн второй – свести всё к проблеме менеджмента: перестроим процессы, уберём неправильных персоналий и всё будет хорошо. И восстановится соборность. Но ведь дело в том, что соборность – это онтология встречи, а не техника, не технология, не менеджмент. Конкретные формы важны, но они вторичны. Первично присутствие Бога и совместное рассуждение перед Его лицом.
И третий соблазн, который приходит мне на ум, – ответить на критику в некоем адвокатском духе. Перечислить заслуги, а они есть у Церкви, и сослаться на статистику, которая покажет, что мы в среднем взвешенном количестве вовсе не людоеды и не человеконенавистники. Мне кажется, этому следует противостоять через свидетельство, которое являет себя в жизни, а не через какие-то количественные показатели.
Для мира, как я предполагаю, убедительны прозрачность, покаянная память, милосердие, включение и включённость слабых в Церковь.
Виктор Владимирович Грановский, кандидат философских наук, доцент Свято-Филаретовского института (Москва): Мне больше, чем «экклезиодицея», нравится термин «апология Церкви». Как она должна вестись, без чего она не может вестись? Есть Церковь с большой буквы как Тело Христово со всеми евангельскими новозаветными коннотациями и есть, волей либо неволей, к сожалению или к счастью, церковь как институт, которому присуща корпоративная этика и (тут уж точно к сожалению) корпоративное лицемерие. И апология Церкви, на мой уверенный взгляд, должна строиться на растождествлении первого и второго. На том тезисе, что второе не есть первое.
И тут сразу хочется сказать, что главная наша книга, Святое Евангелие, это очень «не корпоративная» книга. Если бы христиане хотели сохранить своё реноме, озабочены были только своей репутацией, они бы очень многое должны были бы оттуда изъять.
Что мы там читаем? Мы читаем в Евангелии, что близкий ученик Христа Его предал, а ближайший ученик обещал никогда не отречься от Учителя и отрёкся трижды. И когда Господа распинали, все ученики разбежались. И когда Господь воскрес и встретил двоих из них, Он сказал им «о, несмысленные и косные сердцем!», то есть упрекал их за то, что они не верили тем словам, которые Он им говорил, не приняли их во внимание. Насчёт благочестивого разбойника не всё так ясно в Евангелии. В Евангелии от Матфея сказано, что оба разбойника поносили распятого Господа. Ну и так далее.
Мы можем дальше читать Новый Завет и встретить личность первоверховного апостола Павла, который зачем-то, если с корпоративной точки зрения подходить, рассказывает о своём конфликте с другим первоверховным апостолом, Петром, и даже упрекает апостола Петра в лицемерии. Ну, а про свой иудейский ревнительский бэкграунд, как бы сказали некоторые ретивые христиане, апостол Павел мог бы вообще не писать.
Я к чему? К тому, что если мы, церковные христиане, реально желаем совершить апологию Церкви, то мы должны быть зоркими критиками исторического христианства. Список обвинений в адрес Церкви, которые легко можно найти у различных атеистов, не должен нас смущать. Я думаю, что мы первые должны были бы составить этот перечень.
Ещё одна тема, которая часто поднимается, когда мы действительно хотим Церковь защитить, это знаменитые слова Христа: «отдавайте кесарю кесарево, а Божие Богу». Вопрос о царстве кесаря и о царстве Духа, о реальной Церкви – проблема, в решении которой христиане совсем не спешат. Я обращусь здесь кратко к наследию нашего религиозно-философского ренессанса. Владимир Сергеевич Соловьёв говорил о том, что христиане восприняли эту фразу как разрешение на некое удобство для себя. Да, кесарю кесарево, ну вот пусть кесарь языческим человеком остаётся и правит миром язычества, а христиане благополучно чувствуют себя внутри этого мира инородным телом.
Впоследствии Георгий Петрович Федотов говорил, что христиане (он имел в виду все христианские конфессии) даже не возмечтали о том, чтобы перевоспитать кесаря по-христиански, и действительно, это не основоположная экклезиологическая мысль. Он напоминает, что христиане (именно церковные христиане) должны были бы почаще смотреть на себя и ставить себе евангельский вопрос: «Какого мы духа?»
Что же является защитой Церкви? Думаю, это её всегдашнее свидетельство против греха. Церковь говорит о том, что только в ней – полнота свободы и полнота жизни, а во грехе нет ни свободы, ни жизни. Как писал апостол Павел в Послании к Евреям: «да не ожесточится некто от вас лестию греховною». И Церковь всегда будет говорить о грехе как о грехе, не обрамляя это слово какими-то возвышенными или псевдовозвышенными понятиями. Церковь всегда, до скончания дней земных, будет свидетельствовать о том, что человек поистине не может жить, если погружён во грех, и именно этим защищать себя. Она не будет насильственно вытеснять грех из человека, не будет применять какое-то внешнее тиранство, но всегда будет побуждать человека к тому, чтобы он отрёкся от греха, и свидетельствовать о том, что только в Церкви – освобождение от греха. Не случайно великий святой, преподобный Ефрем Сирин, защищая Церковь, называл её духовным раем.
Марина Анатольевна Наумова, проректор по развитию, руководитель отделения социальной работы, старший преподаватель Свято-Филаретовского института (Москва): Во-первых, мне хотелось бы сказать, что появление этого термина – «экклезиодицея», на мой взгляд, уместно и в настоящий момент оправдано. Действительно, сегодня мера недоверия к Церкви, её неприятие, отсутствие веры в неё, в том числе внутри её видимых границ, такова, что этот термин как будто бы напрашивается сам собой. И мне кажется, что его следует всё-таки отличать от апологетики, потому что тогда, когда в первых веках возникла христианская апологетика, всё-таки речь шла о защите живых истин христианской веры и опыта жизни церкви. А многими нашими современниками церковь воспринимается как неживая.
В XIX веке был поднят вопрос теодицеи – оправдании Бога за то зло, которое возникло в этом мире, неслучайно же появился тезис Ницше о «смерти Бога». Затем в XX веке возник вопрос антроподицеи – оправдании человека за то зло, которое он совершает в этом мире, и появился тезис о смерти человека и человечности в свете тех катастроф, которые пережил прошлый век. А в настоящий момент для многих наших современников, возможно, актуален вопрос экклезиодицеи, потому что для многих церковь умерла, её как бы не существует для них. Поэтому и встаёт вопрос об экклезиодицее, оправдании Церкви, возвращении доверия к Церкви в народе и обществе, веры в Неё внутри её стен. А вместе с этим и о возвращении в пространство общей жизни тех смыслов и ценностей, которые несёт Церковь и которые имеют жизненное значение для нашего народа.
Люди задаются вопросом: если Церковь всё-таки жива, почему она не имеет достойного воплощения в соответствии с тем откровением, которое ей было дано? Понятно, что для такого вопроса есть причины внутреннего порядка, и тут я соглашусь со всеми выступавшими до меня в том, что Церковь призвана правдиво свидетельствовать о себе, не только о её отношении к миру, но и о её внутренней жизни, в том числе тех кризисах, проблемах, которые она переживает. И, действительно, необходимо говорить о различении Церкви мистической и исторической. Я бы вспомнила один из самых, может быть, развёрнутых ответов на вопрос о достоинстве христианства и недостоинстве христиан (здесь можно было бы буквально подставить слово Церковь – о достоинстве Церкви и недостоинстве церковных людей), который был дан в замечательной статье Николая Александровича Бердяева. Он писал: если христианство – религия любви, но судят о ней по злобе и ненависти христиан, если христианство – религия свободы, а судят о ней по тем насилиям, которые совершали христиане в истории, то истинно ли христианство? Ответ Бердяева заключается в необходимости освободиться от внешнего, притворного, лживо-риторического христианства, которое в настоящий момент заканчивает, с его точки зрения, свой век. Наступает время очищения церкви от массовости, от соблазна властью кесаря, обрядового отношения к церкви.
Но освободиться от всего недолжного недостаточно, надо явить миру новый опыт любви и свободы, который связан с жертвой, с самораспятием. Потому что христианство – самая трудная, наиболее противодействующая человеческой природе религия. Всё подлинное рождается только через жертву собой.
Здесь вставал вопрос о критериях. Игорь Николаевич Зайцев сказал, что таким критерием может быть реальность Евхаристии. Мне кажется, что в этом кроется некоторая проблема, потому что есть множество христиан, которые достаточно регулярно причащаются, но жизнь их за пределами храма совершенно не соответствует евангельскому откровению. И для многих наших соотечественников их жизнь – настоящее антисвидетельство. Об этом сейчас очень много говорят, в том числе священники. На мой взгляд, критерием всё-таки является откровение о Церкви, которое выражено в апостольском предании – это фундамент нашей веры в Церковь. Она призвана жить так, как жили первые христиане, о чём мы читаем в книге Деяний.
Все говорят, что нельзя не учитывать дальнейший опыт исторического развития церкви. И мы можем согласиться, что нельзя не учитывать то лучшее, что было в опыте исторического развития церкви. Например, святоотеческое богословие, христианское искусство, архитектуру, литературу и т. д. Но большая проблема в том, что на деле не учитывается фундамент нашей веры в Церковь – откровение о ней, которое передали нам апостолы, эту основу как будто бы просто выкинули, выплеснули из церковного сознания. И всё-таки рождение Церкви связано со схождением Святого Духа на апостолов, которых тогда можно назвать первой христианской общиной. И к ним, как к магнитам, стал приходить народ, не только потому что они говорили замечательные проповеди, но потому, что они жили по-братски, у них «было одно сердце и одна душа». Этот опыт – тот маяк, которым всегда в своей жизни призвана руководствоваться Церковь Христова.
Мне кажется, что подлинный ответ на вызов экклезиодицеи заключается в том, чтобы явить миру Церковь как братство, как церковную общину, призванную жить в соответствии с тем откровением о ней, которое дано в апостольском предании. И тогда доверие к Церкви мира и вера в Неё внутри церковных стен будет возвращаться.
Священник Георгий Кочетков, кандидат богословия, основатель Свято-Филаретовского института, главный редактор научного журнала «Вестник СФИ» (Москва): Я вообще не любитель «оправдания». Потому что «оправдание» – судебный термин. А судьи на этом суде – кто? Что они судят, зачем судят, что получается в результате?
Мы прекрасно знаем слабые стороны и даже заблуждения людей церковных, но они нас почему-то не вводят в депрессию. Мы знаем всё, что было, но мы знаем, что если уж святые не безгрешны, то что говорить про людей, о которых не говорят как о святых. Святым и безгрешным человека делает не тот или иной факт его жизни, а Божье прощение, Божья милость, Божья любовь – и всё.
Если мы захотим оправдывать Церковь, то мы должны вернуться к самому началу. Теодицея поставила вопрос о причинах мирового зла. И говоря об экклезиодицеи, мы можем поставить вопрос о причинах зла в реальных границах Церкви, в её земной судьбе. Если антроподицея поставила вопрос о достоинстве человека, то мы должны поставить вопрос о достоинстве Церкви – неуничтожимом достоинстве.
Поэтому я немного сомневаюсь в целесообразности постановки прозвучавших на нашем круглом столе вопросов. Хотя отвечать на вопли людей, которые сталкиваются со злом в церкви, нужно. И делать это нужно действительно определённо, чётко, громко – очень поддерживаю пафос Виктора Владимировича Грановского.
Мы знаем, что сейчас мучает, скажем, нашу церковь больше всего. Понимаю, что тут возможна дискуссия, и скажу только о своём мнении. Я считаю, что самая большая проблема в нашей церкви – клерикализм, и неслучайно в своём докладе я назвал его ересью. Мне не хотелось бросаться ярлыками, но когда клерикализм вырастает до экклезиологии, до целостного подхода в церковной жизни, он становится ересью. А вторая проблема – сергианство. Я знаю, что это слово очень раздражает многих людей, знаю и то, что часто этим термином немного злоупотребляют оппоненты церкви. Мне не хотелось бы ничем злоупотреблять, но я хотел бы поставить вопрос: а мы преодолели соблазн сергианства или нет? (Я не говорю здесь о митр. Сергии (Страгородском), он сложная, неоднозначная фигура, как всегда в жизни бывает, но всё-таки нельзя забывать, что он первый человек, которого назвали новообновленцем.)
Можно ещё вспомнить обрядоверие. Объективация духа зашла очень далеко. В церкви всё стало как будто бы внешним – и таинства, и обряды, и иконы, и церковное пение, и Священное писание, и монашество, и церковная архитектура, и проповедь, и свидетельство, и этика, и аскетика, и даже мистика, если брать такой подход к практике Иисусовой молитвы, при котором она часто становится чуть ли не магическим действием.
К чему всё это ведёт, каков вызов для нас сейчас – для церкви и мира? Это одиночество, холод и старость. Или, если не одиночество, то массовость, если не депрессия, то агрессия. Происходит снижение самих христианских ценностей, включая ценность человеческой жизни, и мы не знаем, как на это реагировать. Только Любовь Христова способна преодолеть всё это, преодолеть одиночество, и холод человеческих сердец, и старость как знак разрушения.
Мы можем, конечно, на уровне газетных шумих сказать, что происходит общее снижение качества жизни человека и любого сообщества. Мы даже не волнуемся по тому поводу, что часто имеем дело с человеком массы, или с массовой культурой, или с массовым потреблением, то есть со стандартизацией жизни на всех её уровнях. И вспоминая известное выражение Николая Васильевича Гоголя, можем снова сказать, что добра не видно даже в добре.
Да, да, происходит нарастание пустоты и мрака. А это что? Это ад! Не только Царство Небесное приближается к нам, но к нам приближается ещё и ад! Впрочем, в ХХ веке это замечали многие, и не только христиане. Слишком многие люди столкнулись с этим адом не понаслышке. В нашей стране больше всего, но отнюдь не только в нашей стране. А в церкви не хватает богочеловеческой жизни, чтобы противостать этому. Поэтому и церковь должна явить себя по-новому, стать внутренне привлекательной. Не за счёт каких-то внешних эффектов, а за счёт реальности всех тех вещей, которые нам даровал Господь – Любви, Свободы, Истины, Духа, Света. Вот и всё. Это и есть вызов, который заставляет нас двигаться вперёд и вверх, и, может быть, ещё и вглубь.
