gazetakifa.ru
Газета «Кифа»
 
Главная arrow Церковь и культура arrow Гоголь на Святой земле
12+
 
Рубрики газеты
Первая полоса
События и комментарии
Православие за рубежом
Новости из-за рубежа
Проблемы катехизации
Братская жизнь
Богословие – всеобщее призвание
Живое предание
Между прошлым и будущим
Внутрицерковная полемика
Язык Церкви
Конфессии
Конференции и встречи
В пространстве СМИ
Духовное образование
Церковь и культура
Церковь и общество
Прощание
Пустите детей приходить ко Мне
Книжное обозрение
Вы нам писали...
Заостровье: мифы и реальность
Люди свободного действия
Лица и судьбы
1917 - 2017
Миссионерское обозрение
Проблемы миссии
Раздел новостей
Открытая встреча
Встреча с Богом и человеком
Ответы на вопросы
Стихотворения
Региональные вкладки
Тверь
Архангельск
Екатеринбург
Воронеж
Санкт-Петербург
Вельск
Нижневартовск
Кишинев
Информационное агентство
Новости
Свободный разговор
Колонка редактора
Наш баннер!
Газета
Интернет-магазин
Интернет-магазин
Сайт ПСМБ
 
 
Трезвение
 
 
Печать E-mail
14.08.2016 г.

Гоголь на Святой земле

Image 

 

Среди самых известных паломников, посетивших в XIX веке Святую землю, имя Н.В. Гоголя, несомненно, стоит на первом месте. Многие годы писатель вынашивал планы направить свои стопы в Палестину. Но всякий раз находились весомые причины, чтобы не ехать. На него часто нападало состояние нерешительности, которое не раз его мучило и, по его собственным словам, часто расстраивало здоровье1.

Он то собирался, то опять откладывал свою поездку. И все-таки однажды совершил самое дальнее, последнее в своей судьбе заграничное путешествие.

Религиозные искания Гоголя, выразившиеся, в частности, в книге «Выбранные места из переписки с друзьями», вызвали в обществе противоречивые оценки. Автора нашумевшей книги больше ругали, чем хвалили. Писатели демократического направления увидели в ней оправдание подлой действительности. «Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия, панегирист татарских нравов – что Вы делаете?!!» – обращается к нему с гневом Белинский (в знаменитом зальцбруннском письме по поводу «Выбранных мест»)2.

Мало кто заметил, что поздний Гоголь вернул в общественное сознание тему «религия и культура». Проблема взаимодействия добра и красоты, нравственности и эстетики стала одним из важных вопросов поздних его сочинений. И какими бы наивными и сомнительными ни казались суждения классика относительно богослужения и практического устройства церкви, они не в силах отменить главное: Гоголь со всей остротой поставил вопрос о живом христианстве, об участии Христа в судьбе отдельных людей и всей общины.

Не случайно в письмах мы видим советы, идущие из глубины верующего сердца. Например, в письме графине С.П. Апраксиной он утверждает: «Не смущайтесь никакими событиями мира. Поезжайте с Богом повсюду. Справляйтесь только при всяком поступке вашем с Евангелием. Там сказано ясно, как нам быть с ближним нашим. Стало быть, сказано всё»3.

Частное и общее оказались соединенными у писателя с божественным. Простор, согласно Гоголю, не просто манит, а дает жизнь. Свобода во Христе связана со светом и перспективой.

Image
Стены Иерусалима. Фотография XIX века

Гоголя критиковали и слева, и справа. И даже друзья высказывали опасения: не стал ли он фанатиком? Аксаковы, хорошо знавшие об усилении религиозных чувств писателя, сомневались в разумности поездки в Иерусалим. «Признаюсь, я не был доволен ни просветленным лицом Гоголя, ни намерением его ехать к Святым местам, – замечал Сергей Тимофеевич Аксаков. – Все это казалось мне напряженным, нервным состоянием и особенно страшным в Гоголе как в художнике...»4.

В начале февраля 1842 года Гоголь знакомится со святителем Иннокентием (Борисовым), который благословляет его на поездку ко Гробу Господню. Слухи о предстоящем путешествии растут и полнятся.

«Неистовый Виссарион» в том же письме 1847 года по поводу «Выбранных мест» так прокомментировал намерение писателя: «Времена наивного благочестия давно уже прошли и для нашего общества. Оно уже понимает, что молиться везде все равно и что в Иерусалиме ищут Христа только люди или никогда не носившие Его в груди своей, или потерявшие его. Кто способен страдать при виде чужого страдания, кому тяжко зрелище угнетения чуждых ему людей, – тот носит Христа в груди своей, и тому незачем ходить пешком в Иерусалим»5.

Нельзя сказать, что в словах Белинского нет доли правды. И в то же время критик не учитывает образовательный аспект поездки. Знакомство с географией Палестины, с теми местами, где разворачивалась библейская история, многое проясняет в понимании евангельских сцен и событий. Об этом размышляет первый начальник Русской духовной миссии Порфирий (Успенский), стоя на руинах монастыря Св. Феодосия недалеко от Иерусалима. В дневнике за 1844 год мы видим такую запись: «Там родился Спаситель, здесь он крещен, далее искушен, там пострадал и воскрес; и все эти места божественных событий видны для инока: как тут не молиться, как тут не задуматься!»6

Путешествия, тем более путешествия к святым местам, образуют человека. Но мысль великого критика отбрасывает «ради дела» этот аспект путешествия. Да, собственно, само словосочетание «религиозное образование» ассоциируется у Белинского с обскурантизмом. Церкви, которая не в бревнах, а в ребрах, он не видел, не знал, да и не хотел знать. Гуманизм Белинского еще не антирелигиозен, но уже антицерковен. Христос, по его словам, «первый возвестил людям учение свободы, равенства и братства и мученичество запечатлел, утвердил истину своего учения. И оно только до тех пор и было спасением людей, пока не организовалось в церковь и не приняло за основание принцип ортодоксии. Церковь же явилась иерархией, стало быть, поборницей неравенства, льстецом власти, врагом и гонительницею братства между людьми, – чем продолжает быть до сих пор»7.

«Мракобесие» Гоголя апеллирует к живым силам внутри церковной ограды. И свою судьбу автор «Мертвых душ» и «Ревизора» пытается переплести с жизнью Церкви. Не случайно на своем пути он встречает святителей Иннокентия (Борисова) и Филарета (Дроздова).

Image
Фасад храма Гроба Господня. Гравюра Джорджа Вильямса, 1849 г.

К 1847 году писатель «дозревает» до поездки. Он подыскивает надежного попутчика и предлагает прот. Димитрию Вершинскому совершить совместное путешествие в Иерусалим, просит уведомить, сможет ли он приехать в середине февраля в Неаполь8.

20 января 1847года Гоголю выписан беспошлинный загранпаспорт и рекомендательные письма для путешествия к Святым местам9.

Кажется, путь свободен. Но поездка снова откладывается. Оказывается, что вырученные за последнюю книгу «Выбранные места из переписки с друзьями» деньги пришли слишком поздно, а без них не с чем пуститься в дальний путь10.

Однокашник Гоголя по нежинской гимназии Константин Михайлович Базили, грек по национальности, русский генеральный консул в Сирии и Палестине по должности, зовет писателя погостить у него зиму в Бейруте: «Здесь климат лучше вашего неапольского»11.

Из Бейрута удобно совершить паломничество в Палестину. Но Гоголь спешит медленно. «Хочу заняться крепко "Мертвыми душами". Съезжу в Иерусалим (чего стало даже и совестно не сделать), поблагодарю как сумею за все бывшее. Помолюсь, да укрепится душа и соберутся силы, и с Богом за дело», – пишет он Жуковскому12.

Через знакомого художника Александра Иванова, живущего в Риме, Гоголь связывается с А.К. Бейне. Последний подробно описывает ему особенности странствия по Палестине и, в частности, говорит: «Ночевали мы обыкновенно в ханах: это кое-как выстроенные хлевы, где блохи и всевозможные гадости терзали нас до крайности»13.

12 декабря Гоголь посылает 100 рублей прот. Матфею Константиновскому для раздачи бедным, на молебны о его путешествии14. Составляет специальную молитву, начинающуюся словами «Боже, соделай безопасным путь его», и посылает матери и знакомым с просьбой отслужить молебен с включением написанных им молитвословий. В тексте молитвы, между прочим, звучат такие прошения: «Преклони сердца людей к доставлению ему покровительства, повсюду, где будет проходить он; восстанови тишину морей и укроти бурное дыхание непогоды! Душу же его исполни благодатных мыслей во все время дороги его! Удали от него духа колебаний, духа помыслов мятежных и волнуемых, духа суеверия, пустых примет и малодушных предчувствий, ничтожного духа робости и боязни!»15.

Перед самым отплытием Гоголь просит о. Тарасия Серединского прочитать напутственные молитвы16.

Возможно, путешествие отодвинулось бы еще на один год, но политические разборки в Королевстве обеих Сицилий (куда входил Неаполь) заставили писателя срочно отправиться в путь. Бог, можно сказать, выгнал его силой. В письме к графине А.М. Виельгорской он так и пишет: «Из Неаполя выгнали меня раньше, чем я полагал, разные политические смуты и бестолковщина, во время которых трудно находиться иностранцу, любящему мир и тишину. Притом пора и к Святому Гробу. Несмотря на то, что далеко не в том состоянии души, в каком бы хотелось быть для этого путешествия, несмотря на всю черствость и прозу души своей, я все-таки благодарю Бога, что тронулся в дорогу, хотя не без ужаса помышляю о всех предстоящих затруднениях, впереди которых стоит морская болезнь, для меня ужаснейшая всего»17.

Как видно из письма, Гоголь хотел «поймать» нужное состояние души. Но ловить его можно вечно. Как можно вечно готовиться к причастию и не дерзать подойти к Чаше, считая себя недостойным.

22 января 1848 года писатель сел в Неаполе на корабль и вскоре очутился на Мальте. До острова он добрался совершенно разбитый. Но желание двигаться дальше не пропало. С грехом пополам он едет морем до Смирны и здесь садится на пароход «Истамбул», который направляется в Бейрут. Гоголь путешествует в обществе отставного генерала М.И. Крутова и членов Русской духовной миссии, как раз направлявшихся к месту своего служения, – архимандрита Порфирия (Успенского), иеромонаха Феофана (Говорова) – будущего святителя Феофана Затворника, послушников Николая Крылова и Петра Соловьева18.

Последний, к слову, оставил воспоминания об этой мимолетной встрече с классиком: «Маленький человечек с длинным носом, черными жиденькими усами, с длинными волосами, причесанными a la художник, сутуловатый и постоянно смотревший вниз. Белая поярковая с широкими полями шляпа на голове и итальянский плащ на плечах, известный в то время у нас под названием "манто", составляли костюм путника».

Соловьев знакомится с Гоголем. И тот показывает ему «маленькую, вершка в два, живописную (масляными красками) на дереве икону святителя Николая Чудотворца и спрашивает мнения, – искусно ли она написана?» «Затем он, пока я всматривался в живопись, поведал мне, что эта икона есть верная копия в миниатюре с иконы святителя в Бар-граде (Бари), написана для него по заказу искуснейшим художником и теперь сопутствует ему в путешествиях, потому что святитель Мирликийский Николай – его патрон и общий покровитель всех христиан, по суху и по морям путешествующих», – вспоминает Соловьев19.

В пристани Бейрута корабль с писателем на борту оказался 30 января 1848 года20. Гоголь пожил несколько дней у Базили и двинулся в Иерусалим через Сидон, Тир и Акру, а оттуда через Назарет21. Путешествовал знаменитый сатирик не без удобств – его сопровождал не только Базили, но также пешие и конные провожатые. Интересно, что Гоголь приехал в Святой град 16 февраля (4-го по новому стилю), днем раньше, чем члены Русской духовной миссии.

Его приезд в Палестину вызвал искреннее удивление у В.А. Жуковского, пожалуй, самого близкого писателю, если брать литературную среду, человека. «С изумлением и с радостью, мой милый Гоголь, получил я твое письмо из Иерусалима. В то время как я полагал, что вокруг тебя шумит возмутившийся Неаполь, ты спокойно стоял у Гроба Господня...» – не скрывает своего восхищения поэт22.

* * *

И все-таки: зачем Гоголь поехал в Палестину? Что ожидал найти у святынь Иерусалима? Судя по письмам, он искал очищения, особых благодатных молитв и прозрений. Но этого не случилось. В письме матери и сестрам он жалуется: «Теперь более чем когда-либо чувствую бессилие своей молитвы»23.

Надо сказать, что Гоголь приехал в Святой град в непростое время. Постоянно шли религиозные разборки, связанные с доступом к святым местам, между православными греками, католиками и армянами, доходившие порой до драк. Но они не коснулись сознания русского путешественника.

В поисках духовного утешения он посетил многие святыни. И самым главным из них был Гроб Господень. В письме Жуковскому наш паломник описывает его такими словами: «Пещерка или вертеп, в котором лежит гробовая доска, не выше человеческого роста; в нее нужно входить, нагнувшись в пояс; больше трех поклонников в ней не может поместиться. Перед нею маленькое преддверие, кругленькая комната почти такой же величины с небольшим столиком посредине, покрытым камнем (на котором сидел ангел, возвестивший о воскресении). Это преддверие на это время превратилось в алтарь».

Здесь Гоголь присутствовал на Божественной литургии. Он стоял один в алтаре. Перед ним находился только пресвитер. «Диакон, призывавший народ к молению, уже был позади меня, за стенами Гроба. Его голос уже мне слышался в отдалении. Голос же народа и хора, ему ответствовавшего, был еще отдаленнее. Соединенное пение русских поклонников, возглашавших "Господи, помилуй" и прочие гимны церковные, едва доходило до ушей, как бы исходившее из какой-нибудь другой области. Все это было так чудно! Я не помню, молился ли я. Мне кажется, я только радовался тому, что поместился на месте, так удобном для моленья и так располагающем молиться. Молиться же собственно я не успел. Так мне кажется. Литургия неслась, мне казалось, так быстро, что самые крылатые моленья не в силах бы угнаться за нею. Я не успел почти опомниться, как очутился перед Чашей, вынесенной священником из вертепа для приобщенья меня, недостойного», – рассказывает он Жуковскому в том же письме из Бейрута от 6 апреля 1848 года24.

Возможно, Гоголь участвовал в богослужении на церковнославянском языке. Известно, что патриарх Иерусалимский Кирилл дал разрешение членам Русской духовной миссии совершить Божественную литургию у Гроба Господня.

Кажется немного странным, что ни Гоголь в письмах, ни о. Порфирий (Успенский) в своем дневнике не оставили упоминаний друг о друге, хотя встречались на корабле и в Иерусалиме. Они, безусловно, были знакомы, о. Порфирий рекомендовал Петра Соловьева писателю. В Палестине Гоголь пожертвовал Русской духовной миссии определенную сумму, из которой российский вице-консул в Яффе Н.С. Марабути потратил на нужды паломников в конце февраля – марте 1848 года около 9 рублей серебром25. Базили в первые дни в Иерусалиме, можно сказать, разрывался между Гоголем и о. Порфирием, церковной дипломатией. Но связующим мостиком так и не стал. Встречи как таковой не произошло. Культура светская и церковная в лице сих достойных мужей не пересеклась. Бывает.

Как и о. Порфирия, Гоголя мало интересовала строгая научная обоснованность местоположения святыни. Он вполне искренне говорит, что на Елеонской горе он видел «след ноги Вознесшегося, чудесно вдавленный в твердом камне, как бы в мягком воске, так что видна малейшая выпуклость и впадина необыкновенно правильной пяты»26. Отец Порфирий, помимо этого следа видел отпечатки ступней Христа близ Назарета, в том месте, где иудеи хотели сбросить Иисуса с утеса27.

В Иерусалиме духовные лица, видимо, с подачи Базили, выказывали Гоголю полную почтительность, а митрополит Петроаравийский Мелетий подарил ему «часть камушка от Гроба Господня и часть дерева от двери храма Воскресения, которая сгорела во время пожара»28.

Кроме Иерусалима писатель был в Вифлееме и других местах. Впрочем, об этом сохранилось совсем немного сведений. Известно, например, что он ездил к Мертвому морю и рассказал о самом сильном впечатлении от этой поездки: «Я ехал с Базили, он был моим путеводителем. Когда мы оставили море, он взял с меня слово, чтоб я не смотрел назад, прежде чем он мне скажет. Четыре часа продолжали мы наше путешествие от самого берега, в степях, и точно шли по ровному месту, а между тем незаметно мы поднимались в гору; я уставал, сердился, но все-таки сдержал слово и ни разу не оглянулся. Наконец Базили остановился и велел мне посмотреть на пройденное нами пространство. Я так и ахнул от удивления! Вообразите себе что я увидал! На несколько десятков верст тянулась степь все под гору; ни одного деревца, ни одного кустарника, все ровная, широкая степь; у подошвы этой степи, или, лучше сказать – горы, внизу, виднелось Мертвое море, а за ним прямо, и направо, и налево, со всех сторон опять то же раздолье, опять та же гладкая степь, поднимающаяся со всех сторон в гору. Не могу вам описать, как хорошо было это море при захождении солнца! Вода в нем не синяя, не зеленая и не голубая, а фиолетовая. На этом далеком пространстве не было видно никаких неровностей у берегов; оно было правильно овальное и имело совершенный вид большой чаши, наполненной какою-то фиолетовою жидкостию»29.

Впрочем, подобные живописные картины в рассказах Гоголя соседствуют с более строгими и сухими, в которых развенчиваются воспетые другими художниками красоты Палестины. «Что может сказать поэту-живописцу нынешний вид всей Иудеи с ее однообразными горами, похожими на однообразные серые волны взбугрившегося моря? Всё это, верно, было живописно во времена Спасителя, когда вся Иудея была садом и каждый еврей сидел под тенью им насажденного древа, но теперь, когда редко-редко где встретишь пять-шесть олив на всей покатости горы, цветом зелени своей так же сероватых и пыльных, как и самые камни гор, когда одна только тонкая плева моха да урывками клочки травы зеленеют посреди этого обнаженного, неровного поля каменьев, да через каких-нибудь пять-шесть часов пути попадается где-нибудь приклеившаяся к горе хижина араба, больше похожая на глиняный горшок, печурку, звериную норку, чем на жилище человека, – как узнать в таком месте землю млека и меда? Представьте же себе посреди такого опустения Иерусалим, Вифлеем и все восточные города, похожие на беспорядочно сложенные груды камней и кирпичей; представь себе Иордан, тощий посреди обнаженных гористых окрестностей, кое-где осененный небольшими кустиками ив; представь же себе посреди такого опустения у ног Иерусалима долину Иосафатову с несколькими камнями и гротами, будто бы гробницами иудейских царей» (Из письма к Жуковскому от 28 февраля 1850 года)30.

Сопровождавший писателя однокашник Базили был загружен ежедневной консульской работой и не всегда мог находиться рядом. Гоголь, предупреждая беспокойство супруги Базили, сообщает ей в Бейрут: «Супруг ваш здрав с головы до ног, но навьючен депешами, донесеньями, отношеньями и всякими переписками»31.

В начале апреля Гоголь вернулся в Бейрут и вместе с семейством Базили выехал в Константинополь. 14 апреля он уже сел на корабль, отправляющийся из Константинополя в Одессу.

«Путешествие свое совершил я благополучно. Я был здоров во все время, – больше здоров, чем когда-либо прежде, – пишет он графу А.П. Толстому. – Удостоился говеть и приобщиться Святых Тайн у самого Святого Гроба. Все это свершилось силою чьих-то молитв, чьих именно – не знаю; знаю только, что не моих. Мои же молитвы даже не в силах были вырваться из груди моей, не только возлететь, и никогда еще так ощутительно не виделась мне моя бесчувственность, черствость и деревянность»32.

Из этой эпистолы ясно, что Гоголь находится в некоторой растерянности. Это подтверждают строки из письма протоиерею Матфею Константиновскому: «Скажу вам, что еще никогда не был я так мало доволен состояньем сердца своего, как в Иерусалиме и после Иерусалима. Только разве что больше увидел черствость свою и свое себялюбье – вот весь результат. Была одна минута... но как сметь предаваться какой бы то ни было минуте, испытавши уже на деле, как близко от нас искуситель»33.

Зная о состоянии Гоголя, К.С. Аксаков режет ему в лицо правду-матку: «Не вы ли, беглец родной земли, жили на Западе и вдыхали в себя его тлетворные испарения? Или вы думаете, что ничего не значит для человека то окружение, в котором он находится? Не вы ли собирались ехать в Иерусалим, шесть лет, у святого Петра, в католическом Риме или других землях? Не Успенский собор, не Софийский, не православная Русь и не пустыня готовили вас к подвигу...»34.

Думается, все-таки, Константин Степанович неправ. И путешествие Николая Васильевича дало плоды. Может быть, не очень заметные. Но дало. И дело тут вовсе не в Риме и не в Третьем Риме, а в духовной брани и в способности воителя устоять в ней.

Федор Чижов в письме, отправленном 1 июня 1848 года из Киева художнику Александру Иванову, говорит об этих плодах: «Четвертого дня приехал сюда Гоголь, возвращаясь из Иерусалима, он, кажется, очень и очень успел над собою, и внутренние успехи выражаются в его внешнем спокойствии. Сегодня он едет к матери в Полтавскую губернию, и потом в Москву»35.

Отец К.С. Аксакова – Сергей Тимофеевич – отметил, что паломничество пошло на пользу: «Талант ваш не только жив, но и созрел»36. Так высказался он после прослушивания нескольких глав второго тома «Мертвых душ». Другое дело, что среди лиц, которым Гоголь безусловно доверял, нашлись те, кто резко критиковал роман. И его страницы оказались в огне. Рукописи горят. Об этом свидетельствует опыт Гоголя.

28 февраля 1850 года писатель отвечает Жуковскому, который просил «милого Гоголька» набросать несколько живописных картин Святой земли. Выше я цитировал фрагмент этого письма. Гоголь выполнил просьбу, сделал несколько словесных зарисовок, хотя полотнам явно не хватает сочных красок. В Палестине с этим оказалось как-то туго. Но главное не в описаниях. И даже не в знакомых уже жалобах: «...Я не стал лучшим, тогда как все земное должно было бы во мне сгореть и остаться одно небесное»37.

Главное – в расстановке акцентов, в понимании того, что важно, а что не очень. Святыня, по Гоголю, сначала открывается в сердце человека. Внутри открывается пространство для молитвы и собственного становления. Дорога может только что-то дополнить, помочь уточнить то, что уже есть.

Буквально Гоголь выражается так: «Соверши же, помолясь жаркой молитвой, это внутреннее путешествие – и все святые окрестности восстанут пред тобою в том свете и колорите, в каком они должны восстать. Какую великолепную окрестность поднимает вокруг себя всякое слово в Евангелии! Как беден перед этим неизмеримым кругозором, открывающимся живой душе, тот узкий кругозор, который озирается мертвыми очами ученого исследователя!»38.

Борис Колымагин

--------------

1 Гоголь Н.В. Полное собрание сочинений и писем в семнадцати томах. - Москва - Киев: Издательство Московской патриархии. Т. 16. С.  639. (Далее цитация писем Гоголя по этому изданию. - Авт.)
2 Lib. ru / Классика: Белинский В.Г. Письмо Н.В. Гоголю.
3 Письма. Т. 15. С.  45.
4 Цит. по: Воропаев В.В. Гоголь в Иерусалиме.
5 Lib. ru / Классика: Белинский В.Г. Письмо Н.В. Гоголю.
6 Порфирий (Успенский), еп. Книга бытия моего. – СПб.: Императорская Академия Наук, 1894. – Т. 1. С. 634.
7 Lib. ru / Классика: Белинский В.Г. Письмо Н.В. Гоголю.
8 Письма. Т. 16. С.  578.
9 Там же.  С.  583.
10 Там же.  С.  595.
11 Там же. Т. 15. С.  9.
12 Там же. С.  14.
13 Там же. С.  27.
14 Там же. Т. 16. С.  604.
15 Там же. Т. 15. С.  22–23.
16 Там же. Т. 16. С.  606.
17 Там же. Т. 15. С.  30.
18 Там же. Т. 16. С.  608.
19 Цит. по: Воропаев В.В. Гоголь в Иерусалиме.
20 Порфирий. Указ. соч. Т. 3. С. 192.
21 Письма. Т. 15. С. 39.
22 Там же. Т. 15. С. 66.
23 Там же. Т. 15. С. 37–38.
24 Там же. Т. 15. С. 42.
25 См. Виноградов И.А. Документы о паломничестве Н.В. Гоголя к Святым Местам.
26 Там же. Т. 15. С. 305.
27 Порфирий. Указ. соч. Т. 3. С. 257.
28 Письма. Т. 15. С. 39.
29 Цит. по: Воропаев В.В. Гоголь в Иерусалиме.
30 Письма. Т. 15. С.  303–304.
31 Там же. С.  39.
32 Там же. С.  44.
33 Там же. С.  48.
34 Там же. С.  83.
35 Там же. Т. 16. С.  613.
36 Там же. С.  638.
37 Там же. Т. 15. С.  303.
38 Там же. С.  306, 307.

Кифа № 8 (210), июнь 2016 года

Ещё материал по теме:
Святых чудес заветные места, или Палестинские впечатления князя П.А. Вяземского

 

 
<< Предыдущая   Следующая >>

Живой журнал Наш Живой журнал ВКонтакте Мы ВКонтакте Facebook Наш Facebook Твиттер @GazetaKifa

Наверх! Наверх!
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Majordomo.ru - надёжный хостинг Яндекс цитирования